Сын бедняка

Было это или не было, а говорят, жил на свете бедняк-гзирая со своей женой. И были они, может, и не лучше нас с вами, но хорошие были люди. Вот в одно лето родился у них сын. Сын родился ночью, а наутро все соседи уж знали: у бедного гзирая сын в доме. Стали соседи носить – кто айрису, кто плов, кто хлеб горячий, как в народе повелось. Принесут чашу с едой, поставят у порога, а рядом еще подарок положат. Кто один локоть полотна даст, кто два локтя парчи – сыну на одежду. Все жену гзирая знают, все ее, бедную, жалеют. Что получше – парчу дорогую, шелк – припрятала жена гзирая и сама себе сказала: «Вот сошью потихоньку одежду сыну и спрячу ее. А станет ему семнадцать лет, весною, в праздник Сулаки, своими руками одену его. Порадуется тогда мой сын, порадуемся и мы с отцом. Вот растет их сын. И трех недель не прошло – рвет он пеленки, тесно ему лежать в люльке. Богатырь, видно, растет… Мало времени прошло или много, стал юношей сын гзирая. И силен и умен юноша. Слово скажет – будто стрелу в цель пустит. Но что будешь делать? Беден сын гзирая. И в простой день и в праздник – все ходит он в одной рваной одежде. Один раз в праздник Сулаки купец, сосед гзирая, позвал к себе в дом много-много гостей. Пошел и сын гзирая. Ходит он сиротой, никто на него не посмотрит, никто поесть его не позовет. Опечалилось сердце у юноши, и оставил он дом купца. Пошел к матери, рассказал ей о своей обиде. «Нет тут беды, сын мой! – говорит ему мать. – У купца только амбары большие, а сердце маленькое. Вот постой, я тебя украшу такой красивой одеждой, что и сам купец и все гости головы склонят перед тобой, каждый свое место захочет тебе отдать». Тут вынула мать одежду из сундука и стала с радостным сердцем одевать сына. Так она его украсила, что и отец бы его не узнал и спросил бы: «Эй, юноша, чей ты сын и куда ты идешь?» Вот вернулся юноша на праздник. И только увидел его купец, встал перед ним во весь свой рост, встали перед ним и все гости. «Иди, иди, юноша, тут твое место, рядом со мной, – сказал купец, – изволь кушай, что сердце твое захочет. Если и беден мой стол, считай его богатым». И тут юноша сел возле купца, взял в руки полу и сказал: «Кушай, одежда моя, плов кушай, шашлык, все, что хочешь, кушай!» Удивился купец, и гости удивились. «Почему ты так говоришь, юноша?» – спросил купец.

«Если хочешь, откроюсь тебе, – ответил юноша. – Второй раз я прихожу на твой праздник. Только в первый раз старая на мне и рваная была одежда. И ни ты, ни гости твои не посмотрели на меня, никто не спросил, сыт я или голоден. А вот пришел в новой одежде, – ты меня посадил рядом с собой, гостей позабыл своих, еду мне подаешь. Не меня ты увидел – одежду мою, вот я и говорю одежде: кушай, одежда, кушай… А теперь и мед на твоем столе будет для меня ядом. Рукой не дотронусь до твоей еды». Постыдился купец, и гости постыдились. И пусть они останутся там со стыдом своим, а мы тут останемся с чистым лицом, чтобы друг перед другом нам никогда не было стыдно. А сын гзирая вернулся в свой дом, снял с себя одежду и молча положил в хурджун. Тут мать его и говорит: «Что же ты мало походил в новой одежде? Или тесна она тебе, или широка, или я не так тебе ее сшила? Но знай, сын мой, не похожа эта одежда на все другие одежды. Цена ее выше золота – от сердца чистого, аршин за аршином люди тебе приносили. Одежда эта от злых чар тебя укроет, спасет от стрелы и кинжала».

«Спасибо тебе, – ответил юноша, – спасибо и добрым людям. Но если эта одежда такая, то и юноша, что носит ее, достойным должен быть. Отпусти меня, мать, в дорогу. Слаб я сейчас, но, верь мне, крепким вернусь и умом и делами». Взял сын гзирая хурджун с новой одеждой, в старой одежде перешагнул порог дома, попрощался сначала с вами, потом с отцом и матерью – и пошел.

Много ли шел или мало, но дошел сын гзирая до берега моря. И тут увидел он: поднялись волны на море, играть стали, как малые дети играют. Выросли волны – биться стали друг с другом, грудью о грудь ударились, взлетели до самого неба и опять упали.

И когда утихли волны, вдруг вышла из воды морская лошадь, родила на берегу жеребенка и опять в море пропала. Лежит жеребенок, только раз еще грудью своей вздохнул, только глаза открыл… А тут из ямки вышел старый муравей с белым рогом на лбу. Вполз на камень и крикнул: «Эй, муравьи, все собирайтесь сюда! День наш пришел! Сколько раз эта морская лошадь своей грудью воду толкала на нашу землю, топила наши гнезда! Отомстим ей сегодня! Съедим жеребенка и оставим ей только белые косточки!» И поползли муравьи…

Выходят из всех щелей, из ямок, из-под каждого камешка. Вся земля от муравьев потемнела, будто кто черную бурку бросил на берег. А старый муравей с белым рогом на лбу торопит их.

«Скорей, скорей! – говорит он. – Наш жеребенок, пока вода не окропила его, а только тронет его вода – потеряется наша сила». Ползут муравьи… Вот-вот до жеребенка дойдут и съедят его. Но сын гзирая не растерялся, бросился к жеребенку, взял его на руки и по грудь вошел с ним в море. Одной рукой держит его, другой тихонько на голову, на спину воду ему льет, будто не жеребенка, а маленького брата купает. А когда юноша вынес жеребенка на берег, на земле ни одного муравья не осталось. Вдруг опять заиграли волны, опять ударились друг о друга и в стороны разошлись. Еще раз вышла на берег морская лошадь и так сказала сыну гзирая: «Эй, юноша, кто тебя послал в эти места?! С добром ты пришел на эту землю, с добром и пойдешь ты по ней! Ты спас моего жеребенка. Пусть за это он и будет тебе от меня подарком. Сам дай ему имя, сам и езди на нем… Хорошим он будет конем. И я тебя в беде не оставлю!»

Пока говорила морская лошадь, пока юноша слушал ее, благодарил ее за подарок, вырос жеребенок, стал крепким и красивым конем. Погладил его юноша, поцеловал в лоб и назвал Испертом. А морская лошадь сказала: «Молод ты, юноша, еще ничего не видел на свете. А есть такие люди, что и соломинке в твоих руках позавидуют. Увидят такого коня – глаза их кровью нальются. Скрой ты лучше до времени своего Исперта. Вот подуй на него и станет он иголкой, иголку приколи на грудь и иди себе. А захочешь его увидеть, только вытащи иголку из одежды, опять подуй на нее – и станет конем перед тобою мой Исперт. Но где иголка сама упадет на землю, там и остановись, поверь мне, – не пожалеешь».

Положил юноша все ее слова себе в сердце, как лаваш в хурджун. Подул на Исперта, приколол на грудь иголку, попрощался с морской лошадью и пошел. Много ли шел, мало ли шел, и пришел сын гзирая к дворцу одного царя. Посмотрел он на высокий дворец и сказал себе: «Ого-го, гляди, мальчик! Вот ты думал, что выше дома купца нет другого дома на свете, а тут посмотришь на крышу, и шапка упадет с головы. Блестит дворец царя. Но нет! – пусть и он останется в стороне от моей дороги».

Не успел юноша сказать эти слова, как иголка уколола его в грудь и упала на землю. Вспомнил сын гзирая, что морская лошадь говорила ему, прикусил губу и подумал: «Пусть будет, что будет. Останусь я тут». Поднял он иголку, приколол себе на грудь и пошел к царю. Пришел к царю, поклонился и сказал: «Дай мне, царь, какую хочешь работу». «Эй, ты, мальчик в заплатах, – сказал царь, – какой работой удивишь меня, что ты сможешь сделать? Вот иди, паси моих гусей! А вот та лачужка будет тебе домом, там и живи, пока не умрешь». Поклонился юноша царю и пошел в лачугу. Сбросил там на землю свой хурджун и подумал: «Не для того я пошел по свету, чтобы гусей пасти. Но ничего, посмотрю, что дальше будет».

Оставим тут сына гзирая и вернемся к царю. Посмотрим, что он делает.

Было у царя три дочери. Подросли они. Пора их замуж выдавать. Вот в один день позвал царь своих дочерей и так им говорит: «Завтра я соберу юношей со всего царства, а вы, мои дочери, бросьте каждая по яблоку. В кого яблоко попадет, тот и будет женихом».

На другой день утром вышли царские дочери на балкон, а майдан перед дворцом – что поле, цветами украшенное. Разные-разные юноши в красивых одеждах стоят на майдане. Большой майдан перед царским дворцом, но тесно на нем нашим юношам. Один другому завидует, каждый поближе хочет подойти к балкону, чтобы яблоко свадебное ему схватить руками.

А сын гзирая и в это утро выгнал гусей со двора. Посмотрел на майдан, а людей там – как листьев на дереве. «Что собрались они тут? – подумал он. – На бой пришли или на свадьбу?» Остановил он своих гусей и стал смотреть. Вот вышла вперед старшая дочь царя, подняла высоко яблоко и бросила его. Полетело яблоко над майданом и попало прямо в сына царского везира. Бросила и средняя дочь яблоко. Далеко полетело яблоко и подхватил его сын другого царского везира. Вот пришел черед и младшей дочери царя. Она еще дальше, еще выше бросила свое яблоко. Пролетело яблоко над всем майданом и упало на голову сына гзирая. Рассердился туг царь и крикнул: «Прогоните этого пастуха в заплатах! Что он тут стоит! Ему в поле быть, гусей пасти! Ошиблась ты, дочь моя, еще раз брось свое яблоко». Взяла младшая дочь другое яблоко и бросила его. А яблоко еще выше полетело, еще дальше, но упало опять на голову гзирая. У царя от злости все почернело перед глазами. Тут дочь его в третий раз бросила яблоко. Пролетело яблоко над майданом и упало прямо в руки сыну гзирая. Тогда подумал юноша: «В третий раз яблоко ко мне попало, оставлю его себе и посмотрю, что будет». Спрятал он яблоко, крикнул на гусей и пошел с майдана.

А дочь царя поклонилась отцу, поцеловала ему руку и сказала: «Не печалься, отец мой! Так, может, и надо. Верно, это мое счастье». Нахмурился царь. «Если так – я скажу: была у меня дочь, а теперь нет ее. Уходи с моих глаз к пастуху в лачугу, чтобы я тебя никогда не видел».

Со слезами на глазах и с печалью в сердце пошла младшая дочь царя к пастуху в лачугу, села на пороге и стала его ждать. Вечером пригнал пастух гусей и видит: стоит царская дочь у порога. Обрадовался сын гзирая, но затаил в сердце свою радость. Поклонился он дочери царя и сказал: «Как попала ты в мою лачугу, царская дочь? Не ошиблась ли дорогой?» «Нет, не ошиблась, пастух, – ответила дочь царя. – Лачуга эта или дворец, тут теперь будет мой дом, если ты пожелаешь».

«Хорошо, – сказал сын гзирая. – Войди сестрой моей в эту лачугу, а настанет день, мы пойдем с тобой на землю моих отцов и дедов, там в доме моем я женой тебя назову».

«Пусть будет так, брат мой!» – сказала царская дочь. Остановимся тут и посмотрим, что еще дальше будет.

Собрал раз царь свой меджлис и так сказал: «Эй, везиры и мудрецы мои, горы, как пояс, крепко стянули мою землю, закрыли со всех сторон мое царство. Через эти высокие скалы только птицы находят дорогу. Мои амбары полны товаров, но что мне делать с ними?! Никто к нам не держит свой путь, а наши караваны никуда не идут. Вот вы все мудрецами зоветесь, что скажете вы мне, какой дадите ответ?»

Стена могла бы ответить царю, но царские везиры и мудрецы ничего ему не ответили, как собрались молча, так и ушли молча. Тогда царь призвал двух своих зятьев и сказал им: «Эй, зятья мои! Идите вот к тем горам, все их обойдите, и слева направо и справа налево, и снизу доверху и сверху донизу. Ищите повсюду и найдите дорогу, чтобы пошли по ней мои караваны в другие царства».

«Хорошо, великий царь, – ответили зятья. – Что ты сказал, то мы и сделаем». Поклонились они царю и оставили его меджлис. А когда вышли, посмотрели друг на друга и сказали: «Отдал нам двух своих дочерей, а за них и шкуру готов снять с нас. Есть у него стадо верблюдов, иди теперь к этим горам и ищи для них дорогу!» Но сколько бы ни было перцу в их словах, сколько бы ни сердились они, а сели царские зятья на своих коней и поехали. А куда поехали и куда приедут, – сами не знают.

Но что я вам еще скажу: дошло это царское слово до сына гзирая. И сказал он невесте: «Слышал я, царь послал своих зятьев искать в горах караванную дорогу! Может, обидно тебе, что забыл меня твой отец, не позвал своего третьего зятя? Но не бойся, невеста моя, и я испробую свою силу».

И когда месяц, как буйвол, поднял свой рог над горами, сын гзирая взял хурджун с новой одеждой, попрощался со своей невестой и пошел. Спит царский город, ни одна собака не залает. Вышел сын гзирая за ворота, остановился тут и вытащил иголку из одежды. «Выйди ко мне, дорогой моему сердцу Исперт, – сказал он, – давно я тебя не видел».

С этими словами подул он на иголку. Вдруг заржал Исперт, прыгнул высоко, пробежал один майдан кругом сына гзирая и стал перед ним.

Сын гзирая поцеловал его в лоб, погладил по гриве и сказал: «Не близко отсюда до тех вон гор, а ты, мой Исперт, в один миг пронеси меня по этой дороге, где ты остановишься, там я и сойду на землю». Вскочил сын гзирая на коня и не успел глазом моргнуть, как Исперт донес его к горам и стал перед скалами, что тесно прижались друг к другу. Тут сошел наш юноша на землю и сказал коню: «Пасись спокойно, мой Исперт, вон в той долине, там по грудь тебе будет трава, ешь сколько хочешь, пока не позову». Вот Исперт ест траву в долине, а сын гзирая камни таскает, будто гору съедает. Насколько месяц в небо уходит, настолько сын гзирая в гору подымается. И направо и налево бросает он камни, но сила его не слабеет, а будто еще больше крепнет. Много ли, мало ли работал сын гзирая, а посмотрел на небо и видит: во-он где уже месяц, до утренней звезды доходит!

«Э-гей, да ослепнуть мне! – сказал он. – Скоро и утро, а я еще не сломил спину этой горы!» Еще не окончил он своих слов, слышит, заржал в долине Исперт. А с горы, слышит он, другая лошадь заржала. Поднял сын гзирая голову и увидел – бежит к нему морская лошадь.

«Ой-гой, юноша-богатырь! – сказала она. – Немало ты потрудился. А теперь постой, где твоей силы не хватило, мою добавлю». Сказала так морская лошадь и два раза ударила копытами по скале. Поднялась высоко скала и в сторону упала, и тут открылась дорога – гладкая, как оселок, и длинная, как отсюда до неба. И еще видит сын гзирая: во-он идет караван, такой большой караван, что сколько ни смотри, последнего верблюда и не увидишь.

«Надень, юноша, новую одежду, – сказала морская лошадь, – скачи на Исперте встречать свой караван! Там и для твоей невесты есть подарок: на золотом блюде золотая курочка с золотыми цыплятами». Надел сын гзирая новую одежду, позвал Исперта, сел сам на спину и поехал вперед. Гремит караван колокольчиками, красивыми кисточками украшен, тюки богатые на верблюдах – один тяжелее другого. А на спине первого верблюда лежит золотое блюдо. На блюде золотая курочка бегает кругом, а за нею золотые цыплята. Курочка цыплят догоняет, цыплята курочку догоняют. Посмотрел на них сын гзирая и подумал: «Вот порадуется моя невеста! Лучше этой курочки с цыплятами не найду на свете другого подарка!» Оставим их тут. Пусть сын гзирая потихоньку ведет свой караван, а мы посмотрим, что стало с двумя зятьями царя.

Недалеко и они были от этих мест. Ходили, ходили по горам, но нигде не нашли караванной дороги. Устали царские зятья, легли в тень у камня и уснули. Много или мало они спали, а проснулись от звона колокольчиков. Вскочили царские зятья, посмотрели кругом и видят: во-он идет большой караван, голова его видна, а хвоста не видно. А впереди каравана едет на коне юноша, стройный, как чинара. Богатая на нем одежда, шапка ширазской шалью обвязана. «Что нам делать и чего не делать?! – сказали царские зятья. – Мы искали караванную дорогу, а тут караван сам идет нам в руки. А в этого мальчика мы только одну стрелу пустим и как птичку собьем его с коня». Тут один сын везира пустил стрелу и попал юноше прямо в грудь. Но стрела будто о камень ударилась, отскочила и упала в сторону. И другой сын везира пустил стрелу, и та стрела попала в юношу, но и она отскочила и упала на землю.

«Э-гей, эггиды! – закричал им сын гзирая. – Что вы шутите со стрелами, разве тут место для игры?»

Посмотрели царские зятья друг на друга и подумали: «Если наши стрелы его не берут, так хитростью возьмем его!» Подъехали они к каравану и так сказали: «Да не обидится, юноша, сердце твое! Не в тебя, а во-он в ту птицу, что на камне сидит, пустили мы стрелы».

«Мир вам, эггиды! – ответил юноша. – Не так это, но пусть будет так».

«Эггид ты, юноша, а мы слуги твои, – сказали царские зятья. – Видим, хороший ты ведешь караван! Но сколько бы ни было на твоих верблюдах товару, ты еще большего достоин. Пойдем с нами, тут в горе такой есть клад, что вся царская казна пеплом покажется перед ним».

«Что так расхвастались эти сыновья везиров? – подумал сын гзирая. – Хорошо, пойду посмотрю, что они поставят в ряд с моим караваном!» Слезли все трое с коней и идут. Скоро подошли они к краю скалы.

«Вот сюда посмотри, – сказали царские зятья. – Но только раз один взгляни и закрой глаза, чтобы блеск этого клада не ослепил тебя». По простоте своей взглянул вниз сын гзирая, а царские зятья толкнули его в спину, и упал наш юноша со скалы в глубокую расщелину. И одной бы косточки целой не осталось от него, если бы на половине дороги не выросла вдруг чинара. Подхватила чинара его своими ветками и держит крепко. Не успел наш юноша открыть глаза, прилетела золотая курочка и села ему на грудь.

«С чем ты прилетела, добрая курочка? – сказал юноша. – Радость мне принесла или горе?» И только он так сказал, слышит, там вверху, на краю скалы, заржала морская лошадь.

«Эй, юноша, верно, испугался ты? Но не бойся, ты моего Исперта спас – сегодня и я тебе на помощь пришла. Пока я жива, никто ни хитростью, ни силой тебя не поборет, пусть никто этим не похвастает на свете!»

Тряхнула морская лошадь головой и бросила юноше волос из гривы. Упал тот волос юноше в руки и стал большой веревкой.

«Перевяжи, юноша, себя и держись крепко!» – крикнула ему морская лошадь. Потянула она сына гзирая и вытащила наверх.

«Не печалься, юноша! – говорит морская лошадь. – Увели караван царские зятья, а дорога караванная будет твоей. Скрыла я эту дорогу, а горам сказала: «Крепко прижмитесь друг к другу, откроетесь, когда сядет на вашу грудь золотая курочка». А ты до времени спрячь эту курочку в хурджуне. Что хочешь потеряй, а ее, смотри, не теряй!»

Сказала это морская лошадь и опять пропала. А юноша сошел с горы и видит, Исперт уже ждет его. Обрадовался конь и заржал громко. Сел на него сын гзирая и доехал до царского города. Тут он опять дунул на Исперта, и стал тот иголкой, потом скинул новую одежду, старую надел и вернулся в свою лачугу. А невеста встретила его у порога и сказала: «Мир тебе, мой жених! Львом ты вернулся или зайцем, скажи мне скорее. Не ты ли привел этот караван, что стоит перед царским дворцом на майдане?»

«Нет, невеста моя, караван не я привел, но скажу я тебе – лев я, а не заяц. Вот, смотри, золотую курочку принес я тебе в подарок. Спрячь эту курочку, никому не показывай, а придет день, и цыплят золотых тебе принесу».

А царь рано утром вышел на свой балкон, увидел на майдане караван и от радости чуть ум свой не потерял.

Собрал царь меджлис, зятьев позвал и сказал: «С этого дня сядете вы на место своих отцов и будете моими везирами».

Много ли времени прошло или мало, и опять опечалился царь. Призвал он своих зятьев и так им сказал: «Эй, везиры мои, один раз вы меня порадовали, порадуйте и еще раз мое сердце. Земля моего царства – земля песка и камня. Сделайте землю мою землею черной, пусть вырастет на ней такой высокий хлеб, чтобы и буйвол во весь рост затеряться мог в пшенице. Сможете это сделать, эггиды, или нет?»

«Тяжелую ты кладешь нам ношу на плечи, великий царь, но не сбросим ее на землю!»

Сказали так царские зятья, попрощались с царем и пошли. Идут по дороге и говорят: «Вот теперь и проведи осла через воду, чтобы и копыта его не омочить! Один раз проехали мы на лошади лжи, второй раз где найдем эту лошадь? Но что нам делать? Пойдем опять по горам и долинам и посмотрим, что будет». Сели они на своих коней и поехали. А куда поехали и куда приедут – сами не знают! И опять я скажу вам – и это царское слово дошло до сына гзирая.

«Невеста моя дорогая, – сказал он. – Опять я уйду в эту ночь. А ты будь спокойна, тихо спи до утра. Львом или зайцем, но утром я снова приду к тебе». Сын гзирая взял с собой лопату и хурджун с одеждой, вышел из царского города и подул на иголку. Только подул – опять стал перед ним наш Исперт. Сел юноша на коня и сказал ему: «Хочу, мой Исперт, я найти черную землю, а где она, не знаю, может, ты это знаешь? Веди меня, мой конь». Исперт заржал громко и понес его.

Мало ли, много ли они ехали, остановился наш Исперт в большой долине, за семью горами. Ударил он сильно копытами, на локоть землю разрыл. И видит сын гзирая: открылась тут черная земля, черная, как косы его невесты. Обрадовался сын гзирая и подумал: «Сегодня я накопаю побольше этой земли, а завтра пойду к царю и скажу: «Сколько есть у тебя буйволов с арбами, всех пошли за черной землей». Слез сын гзирая с коня, взял лопату и стал копать. Раз лопатой ударил – целый чувал поднял земли, другой раз ударил – десять чувалов земли бросил, а в третий раз столько земли захватил лопатой, что и большая арба ее бы не увезла. Еще звезда утра не вышла на небо, а сын гзирая вот уже целую гору накопал. Только хотел он сесть на Исперта и домой поехать, вдруг видит, скачет к нему морская лошадь и так говорит: «В этих местах была я, мой юноша, всю ночь на тебя смотрела. Богатырем ты потрудился, не заохал. Гору земли ты сам накопал, а за буйволами хочешь идти с поклоном к царю! Разве меня нет на свете?! Вон видишь, идут мулы с чувалами – караван за караваном. Не успеешь глаза открыть и закрыть – вся земля будет в чувалах, а ты надень свою новую одежду и веди караваны к царю.

«Спасибо тебе», – ответил сын гзирая. Надел новую одежду и стал в голове караванов. Идет караван. Колокольчиков не слышно, кисточек на нем не видно, тихо шагают мулы, тяжелые на них чувалы, земля ведь в чувалах – не орехи. А царские зятья опять тут как тут, будто кто им шепнул в ухо: «По этой дороге идите, не по другой». Посмотрели царские зятья, видят, идет большой караван мулов. А впереди каравана юноша едет на коне. Сначала испугались они, а потом обрадовались и сказали: «Вот опять счастье нам открылось. Соберем всю нашу хитрость и обманем его».

И еще что-то тихо-тихо сказали один другому, вскочили на коней и в сторону поехали. А наш юноша ведет свой караван, не думая ни о чем. Вот выехал он из-за горы и видит: старик и старуха стоят перед ямой и громко спорят. Старуха говорит: «Коротка эта могила!»

А старик говорит: «Нет, длинна могила!» Подъехал к ним сын гзирая и спросил: «О чем спорите вы, старик и старуха?» «Ох, юноша, беда большая упала на нашу голову! – сказала старуха. – Один был у нас сын, да и того смерть унесла! Вот копаем ему могилу. Я говорю – коротка могила, а старик говорит – длинна могила. А сын наш был такой же, как и ты, стройный как чинара!»

«А если сын ваш был такой, как и я, – сказал наш юноша, – так и спорить не надо. Я войду в эту могилу, и вы увидите, – длинна она или коротка». Вошел сын гзирая в могилу и лег. От чистоты сердца помочь он хотел старику и старухе, а того не увидел, что волки уже пасти открыли. Не старик со старухой то были, скажу я вам, а царские зятья. Сын гзирая и вздохнуть не успел, как целая гора земли уже упала ему на грудь. Как собаки хватают кость и бегут от палки, так и царские зятья: сделали злое дело – скорей бежать от этого места, но караван с землей не забыли. Бьют бедных мулов и гонят их по дороге. Скрылся караван за горою или не скрылся, опять тут вышла морская лошадь, заржала сердито, разрыла копытами землю, схватила зубами сына гзирая и вытащила из ямы. «Эх ты, мой бедный юноша, в какую ты беду попал! Разные люди есть на свете, не всем открывай ты свое сердце! Но не горюй. Не порадуются твои враги! Вот, возьми в карман эту горсть пшеницы, придет время, и она поможет тебе. А теперь иди, и добро пусть будет с тобою!»

«Спасибо тебе, морская лошадь!» – с поклоном сказал сын гзирая, потом сел на спину Исперта и поехал. На краю города слез он с коня, превратив его в иголку, и пошел в лачугу.

«Знаю я, – сказал он невесте, – опять спросишь ты у меня, лев я или заяц. Но что делать – наполовину, я лев, наполовину заяц. Всю ночь я ходил, а принес тебе вот эту горсть пшеницы. Спрячь ее – и одного зерна не потеряй! Придет день, поможет нам эта пшеница».

А царские зятья привели на майдан к царю те караваны. Люди рассыпали черную землю по всему царству, посеяли хлеб на ней и ждут: вот не сегодня-завтра вырастет на ней пшеница. Посеять-то посеяли люди, а ростков из земли все не видно. Вот и лето кончается, а как разбросали землю, так черной она и лежит. От стыда за себя, от стыда за своих зятьев заболел царь. И так заболел, что не сегодня-завтра оставит его жизнь. Со всего своего царства собрал он мудрецов и лекарей. День и ночь они держат совет, спорят друг с другом, а царю все не легче. И никто не может сказать, что за болезнь у царя. Но был когда-то у царя один старый-старый; мудрец. Слепым он уж стал и не ходил к царю на меджлис. Вспомнили тут про него, взяли под руки и привели к царю. Сел старый мудрец рядом с царем, провел рукой по груди царя, по голове его, по ногам и сказал: «Э-гей, царь! Тяжелая болезнь тебя придавила! Только одно есть лекарство на свете, что может спасти тебя. Молоко львицы в шкуре ее львенка нужно тебе. Только выпьешь глоток – и на ноги встанешь». Тут опять стали держать везиры и мудрецы совет, кому ехать за этим лекарством для больного царя. И так решил меджлис: царские зятья поедут! Хотели они того или нет, но сели опять на коней и поехали. А куда едут и куда приедут, – сами не знают.

А сын гзирая пригнал вечером гусей, подошел к своей лачуге и видит: сидит у порога его невеста, голову склонила, пальцы сплела в печали и горько плачет.

«Эй, голубь мой добрый, что сталось с тобой? Какая тень упала на мое солнце?» – сказал сын гзирая.

«Ох, мой жених, как мне не печалиться? – ответила ему невеста. – Отец мой заболел, а лекари и мудрецы не знают, что за болезнь у него. Только один старый мудрец сказал, что надо достать молоко львицы в шкуре ее львенка. Выпьет отец молоко и на ноги встанет. Вот если бы ты достал это лекарство, перед всем народом я бы сказала: не было и нет на свете богатыря выше тебя!»

«Богатырь я или не богатырь, – сказал сын гзирая, – но ради тебя хоть всю землю обойду, а принесу твоему отцу молоко львицы в шкуре ее львенка». Взял тут сын гзирая кусок лаваша с брынзой, хурджун с одеждой перекинул через плечо, повернулся и пошел. За стеной города подул он на свою иголку, и стал перед ним добрый конь его Исперт.

«Длинная лежит перед нами дорога, – сказал сын гзирая, – неси меня, мой конь, да не заболит твоя спина!» Заржал тут Исперт и поскакал, как ветер. В одной стороне он горы оставляет, а в другой – долины, ногой земли не коснется. Много ли ехали или мало, вдруг видят, стоит перед ними морская лошадь. Поклонился ей сын гзирая и сказал: «Да умру я за тебя, морская лошадь! Ты и тут меня не забыла!»

«Если и заберет смерть тебя, а я тебя не забуду, мой юноша, – сказала морская лошадь. – Хорошо, что я встретила тебя. Молод еще Исперт, разбежался и не остановить его. А майдан ваш позади остался, за той черной горой. Есть там долина, а в долине лежит больная львица. День и ночь кричит она от боли. Если успокоишь ее боль, – что захочешь на свете, сделает она для тебя. Но пока боль ее не пройдет, береги себя, будь как соломинка в траве».

Сказала так морская лошадь, сделалась облаком и пропала. А сын гзирая повернул коня и поскакал к черной горе. Приехал в долину и видит – вся долина поросла камышом. А в одной стороне камыш весь примят, будто двадцать буйволов на нем дрались. «Верно, тут живет львица, сюда приходит», – сказал себе сын гзирая. Слез он с Исперта, подул на него, сделал иголкой и приколол иголку к своей одежде. А сам вырыл яму, сел в нее и еще камыш на себя набросал. Недолго просидел сын гзирая в яме. Вдруг слышит: заревела львица, так заревела, что камыш зашатался кругом. Все ближе и ближе подходит львица – и, будто кто ей сказал, легла подле ямы, где сидел сын гзирая. С одного боку на другой бок поворачивается больная львица, от боли будто съесть себя готова. Но вот сон к ней пришел и утихла она. Тут высунул сын гзирая голову и видит: вытянула одну лапу львица, а лапа у нее распухла, стала как бурдюк с вином. Колючка в ее лапе сидит и как огонь ее сжигает. Прикусил губу сын гзирая и подумал: «Вот где ее боль! Не беда! Не я буду женихом моей пери, если не облегчу эту боль!» Заострил он камышинку, как шило, и вонзил ее в лапу львицы. Тут так зарычала львица, что камни посыпались с гор. И в миг этот, если бы увидела львица кого живого, в куски бы его разорвала! Не только человека, и буйвола страх бы придавил от этого крика! Но сын гзирая не испугался, а стал ждать – что еще будет? А у львицы из ноги хлынула черная кровь. С кровью и колючка вышла. И тут боль прошла, будто и не было ее.

«Ox-хай! – сладко вздохнула львица. – Если бы знала я, кто такую прохладу дал моему сердцу, клянусь, что бы ни попросил он на свете, все бы я исполнила для него». Не успела она эти слова окончить, выскочил сын гзирая из ямы, поклонился львице и сказал: «Разорвешь меня, львица, или живым оставишь, но правду тебе скажу: я это сделал. Есть у меня одна просьба к тебе. Если выполнишь ее, никогда тебя не забуду, а не выполнишь, – как хочешь!»

«Говори, юноша, я клятву дала, и от клятвы своей не отойду».

«Слушай, львица, – сказал сын гзирая. – Есть у меня невеста, а отец ее – царь. Тяжело он заболел, и только твое молоко в шкуре твоего львенка спасет его от смерти. Вот что я прошу у тебя».

«Ох, человек, яд – и то слаще твоих слов! – сказала львица. – Молоко мне нетрудно дать тебе, но скажи, какая мать сама бросит под нож своего детеныша? Правда, поклялась я тебе, но если не камень ты, юноша, сам откажешься от своей просьбы». «Не камень я, львица, – ответил сын гзирая. – У меня есть сердце. Оставайся с миром, а я пойду». «Постой, постой, юноша, – сказала львица. – Не могу я так тебя отпустить. Как вернешься ты с пустыми руками к невесте! Говорят, что от чистого сердца дается, то не пропадет даром на свете. Пусть выпьет царь моего молока, и, верю я, в чем бы ты его ни принес, оно поможет ему».

«Хорошо, львица, – ответил сын гзирая. – Раз ты так говоришь, я поверю тебе. Дай мне молока вот в эту камышину».

Тут сын гзирая вырвал самую высокую камышину, отрезал ее верхушку, и львица наполнила молоком камышовую дудку до самого верха. Потом юноша простился с львицей и пошел своей дорогой. За горой он остановился. Вытащил иголку из одежды, дунул на иголку, и стал перед ним его Исперт. Вскочил на коня сын гзирая и поехал. Много ли ехал он или мало – и увидел на земле следы лошадиных копыт. «Опять, видно, царские зятья, как голодные собаки, мясо почуяли, – подумал сын гзирая. – Но посмотрим, кто кого одолеет! И у меня хитрости хватит!» Только подумал так, видит – лиса бежит по дороге.

«Э-гей! Подожди, лиса, вовремя ты мне попалась». Схватил сын гзирая камень, убил лисицу и содрал с нее шкуру. Еще один майдан проехал сын гзирая и видит – гонит с горы старик пастух большое стадо овец. «И ты мне тут на счастье встретился!» – подумал сын гзирая и сказал пастуху: «Привет тебе, старик! Налей мне, если не жалко, молока овечки в эту шкуру лисицы». Пастух налил ему полную шкуру молока и дальше погнал свое стадо. Сын гзирая повесил на седло шкуру лисы, а камышину с молоком львицы спрятал под бурку. «Приманка готова, пусть приходят царские зятья!» – подумал он. Потом отпустил коня пастись, лег на траву и уснул. Сладко спит сын гзирая. Исперт наш в стороне ищет себе травку. А царским зятьям будто кто на ухо шепнул и привел их прямо к тому месту.

«Эй, гляди! – говорит один царский зять другому. – Вот этот юноша опять нам встретился! Опять нам счастье само идет в руки! Вот и молоко львицы в шкуре львенка висит на седле его коня. Подползем потихоньку и украдем эту шкуру». Сошли царские зятья с коней и поползли, как жуки, по земле прямо к шкуре лисицы. Только протянули они руки, – заржал громко Исперт. И сын гзирая проснулся, встал на ноги и сказал: «Что, эггиды, в прятки, что ли, с моим конем играете, да обрушится дом ваш! Э, вижу, глазами вы уже прицелились на эту шкуру львенка с молоком львицы! Что же, если пожелаете, подарю вам ее. Но и вы исполните мою просьбу. Позвольте мне поставить вам свою печать на спину. Не бойтесь, под одеждой ее никто не увидит». Подумали, подумали царские зятья и сказали друг другу: «Правду говорит этот юноша. Кто с нас скинет одежду, кто увидит его знак? Пусть будет так, как он хочет». Сын гзирая раскалил свое кольцо и приложил печать сперва одному царскому зятю, а потом и другому.

«Теперь идите с миром, – сказал он. – Я своей дорогой пойду, вы – своей».

Отдал он им шкуру лисицы, попрощались они друг с другом и поехали. А младшая дочь царя день и ночь ждет сына гзирая. Раз утром вышла она за ворота и видит – идет ее жених и весело песни поет. Обрадовалась она, побежала навстречу, обняла его крепко и спросила: «Скажи, мой жених, легкая была твоя охота или тяжелая?» «Про свою охоту я тебе потом расскажу, невеста моя, – ответил ей сын гзирая. – А теперь поскорее иди к отцу во дворец, отнеси ему эту камышину с молоком. Пусть выпьет молоко, и посмотрим, что будет».

Взяла царская дочь камышину и побежала во дворец. Вошла в меджлис и видит – лежит ее отец и тяжело вздыхает. Жизнь его стала как тонкий волос, теперь или мигом позже порвется она. Бросилась дочь к своему отцу, протянула камышину и сказала: «Выпей, отец, что есть в этой камышине, выпей скорей».

Тут приподнялся царь, нахмурил брови и сказал: «Не смеешься ли ты над моей седой бородою? Мужья твоих сестер принесли мне молоко львицы в шкуре ее львенка, и оно не помогло мне, а ты мне дудку камышовую даешь! Что я – пастух, чтобы играть на ней?!» «Можешь сердиться на меня, отец, а сделай, что я тебе говорю. Вот открой немного рот, хоть глоток выпей», – сказала дочь царю и поднесла к его губам камышину. Одна только капля молока львицы в рот ему упала, и вдруг просветлели его глаза, а глоток выпил – громко чихнул и на ноги встал.

«Ox-хай! Кажется, жизнь вернулась ко мне, – сказал царь. – Что было в этой камышине, дочь моя? Откуда она тебе попала в руки?» – «Боюсь, ты опять рассердишься, мой отец, но скажу: эту камышину жених мой принес. Ты его и за человека не считал, а в этот черный день не зятья, а он тебе помог».

«Так ли ты сказала, моя дочь?» – спросил царь.

«Так я сказала, мой отец», – ответила ему дочь.

«Тогда иди скорее к твоему жениху и с поклоном проси его ко мне».

Побежала царская дочь за своим женихом, а царь велел слугам достать из сундуков лучшие одежды. «Не в заплатах же посажу я этого пастуха рядом с собой, – думает царь. – Пусть его в бане сначала помоют и оденут красиво».

Только он так подумал, открылась дверь в меджлис, и вошла младшая дочь царя, а с нею юноша в такой красивой одежде, что царские одежды померкли перед ней. Удивился тут царь, и все везиры и мудрецы удивились. А царские зятья узнали юношу, и от страха задрожали их сердца. Потихоньку встали они с места и забились в самый темный угол меджлиса.

Сын гзирая поклонился царю, и царь сказал: «Ого-гo, вот ты какой, юноша! Видно, знала моя дочь, в кого бросить свое яблоко! Подойди поближе, мой дорогой зять, сядь по правую мою руку, а ты, дочь, по левую садись».

Сели все на свои места. Тихо стало в меджлисе. И тогда царь спросил сына гзирая: «Ты жизнь мне вернул, юноша, доброе твое дело да не забудется на свете! Но скажи мне: что было в этой камышине? Чем ты наполнил ее? Вон старшие мои зятья молоко львицы в шкуре ее львенка принесли мне, но и оно мне не помогло». Усмехнулся сын гзирая и сказал: «Ого, какие у тебя богатыри зятья? Я соломинка перед ними. Вели им, царь, принести эту шкуру львенка. Если живого льва я не видал, то хоть шкуру его посмотрю». Тут один царский зять сказал другому: «Что ж, принесем в меджлис шкуру львенка. Кто узнает и кто поверит, что взяли мы ее из рук этого пастуха!»

Принесли они шкуру. Один за голову держит, другой за хвост, и важно положили посреди меджлиса. И увидели царь и все его мудрецы и везиры: не шкура львенка лежит перед ними, а шкура дохлой лисицы.

«Да, – сказал царь, – вот так богатыри мои зятья! И лисица им львом показалась!»

«Не беда, царь, – сказал сын гзирая. – Зато, говорят, они тебе караван привели с дорогими товарами. Но верблюды из-под земли не выходят и с неба не падают. Откуда они привели этот караван, по какой дороге? Пусть расскажут они меджлису!»

Посмотрели царские зятья друг на друга, а что сказать – не знают.

«Отчего же молчат, царь, твои богатыри? – говорит сын гзирая. – Не проглотили ли они свои языки? Но хорошо, еще я спрошу у них. Слышал я, везиры-богатыри, что вы все царство черной землей покрыли, а когда вот пшеница вырастет на ней, я не знаю. Это вы мне скажите!»

Опять царские зятья посмотрели друг на друга и подумали: «Где нам одолжить или купить немного лжи, если не знаем мы правды?!» Но и ложь от страха убежала от них. Тут нахмурился царь и сказал: «Эй, зятья мои старшие, вижу, пристыдили вы меня перед моим младшим зятем, да осыплет ваши головы пепел! Ну, а ты, мой дорогой гость, не останавливайся посреди дороги. Спросить ты спросил, сам и ответь, если можешь, что делать?»

«Попробую, царь, – сказал сын гзирая. – Но вот что тебе скажу. Я пастух, не привык сидеть в меджлисе. Если позволишь, – выйдем на майдан перед дворцом». Вышел сын гзирая из меджлиса, и царь со своими мудрецами и везирами пошли за ним следом.

«Теперь, царь, – сказал юноша, – шире открой свои глаза и уши. Вот слышал я, что есть у тебя золотое блюдо с золотыми цыплятами. Вели принести его».

Принесли блюдо. Взял сын гзирая его в руки и покачал головой. «Ай, бедняжки цыплята! Смотрите, не играют они без матери. Достань-ка, невеста моя, курочку из хурджуна, порадуем этих деток». Вынула младшая дочь царя золотую курочку из хурджуна и поставила ее на блюдо. «Ко-ко-ко!» – закричала курочка и побежала по блюду. «Пи-пи-пи!» – закричали цыплята и побежали за курочкой. Курочка за цыплятами бежит, цыплята курочку догоняют. Удивился царь, и все мудрецы и везиры удивились. А сын гзирая сказал: «Подожди, царь, рано ты удивился. Это только начало. Вон посмотри на те горы. Видишь ты там караванную дорогу или нет?» «Не вижу, мой юноша», – ответил царь.

«И я пока не вижу, – сказал сын гзирая. – Может, эта золотая курочка нам покажет ее?»

Тут он снял золотую курочку с блюда и бросил ее вверх. Полетела золотая курочка, и золотые цыплята полетели за ней. «Гляди, гляди, царь! – крикнул сын гзирая. – Хорошенько гляди, куда сядет курочка с цыплятами». А золотая курочка летела, летела и села на высокую скалу посреди тех гор. Только ножкой до камня дотронулась – раздвинулись горы. И открылась, я вам скажу, широкая караванная дорога – гладкая, как оселок, и длинная, как отсюда до неба. Удивились мудрецы и везиры, а царь еще больше удивился и так сказал сыну гзирая: «Тысячу лет чтобы жила та мать, которая родила такого сына!» А юноша наш сказал: «Вот мой первый ответ, царь. И пусть с этого дня пойдут по этой дороге все твои караваны. А теперь посмотри на эту черную землю. Далеко отсюда лежала она, всю ее мои руки вскопали. Но бывает и так: работающий работал, а ленивый ел. Твои зятья хитростью и обманом взяли у меня черную землю и привезли к тебе. Землю-то они украли, а сила земли осталась y меня». Тут вытащил сын гзирая горсть пшеницы из хурджуна и разбросал зерна во все стороны. И что сделалось! Черной была земля и вдруг стала зеленой. Только одну горсть пшеницы бросил сын гзирая, а по всей стране пшеница взошла. Поднялась она и закачалась, как волны на море. Тяжелые стали колосья пшеницы, к земле пригибаются, будто кланяются сыну гзирая.

«Спасибо тебе, юноша, – сказал царь. – Довольно теперь будет хлеба на нашей земле». «Что смог я, то и сделал, – сказал сын гзирая. – И это второй мой ответ. Еще ты сам меня спросил в меджлисе, что было в той камышине, чем напоил я тебя? И на это я отвечу. Молоко львицы там было. Верно, не в шкуре львенка тебе я его принес. Зато львица дала его от чистого сердца. А что от чистого сердца дается, то даром не пропадает на свете. Ну, а зятья твои, сам видел, ложь на языке и дохлую лису в хурджуне тебе принесли. Но ложь от правды всегда отличишь. Она, как масло в воде, поднимается вверх. Вот вели им скинуть свою одежду и увидишь, что будет».

Ну, что долго говорить вам, дорогие слушатели! Увидел тут царь, и все мудрецы его и везиры увидели – клеймо вора стоит на спине у царских зятьев. Посмеялись все мудрецы и везиры, а царь плюнул старшим зятьям в лицо и прогнал их.

«А ты, юноша, – сказал он сыну гзирая, – стань моим старшим везиром, вся моя казна будет в твоих руках». «Не надо мне этого, царь, – ответил сын гзирая. – Если и сделал я что, то не ради богатства, а вот ради твоей младшей дочери, моей невесты. А с тобой царь, нам из одной миски не кушать. У себя дома, на родной земле, мне и сухой хлеб будет сладким, как мед».

Сказал так сын гзирая, вытащил из своей одежды иголку, подул на нее. Тут заржал наш Исперт, прыгнул от радости высоко, обежал весь майдан и стал перед сыном гзирая. «Попрощайся, пери моего сердца, со своим отцом, – сказал сын гзирая невесте. – Поедем теперь в мой дом, поклонимся нашей земле!» Сели они на спину Исперта и поехали. Гонит сын гзирая своего коня, нигде его не остановит – ни в горах, ни в долинах, ни днем и ни ночью. Но доехал до моря и остановил Исперта.

«Постой, Исперт, дорогой мой брат! – сказал он. – Тут ты родился, здесь на берегу твоя колыбель». И опять, как малые дети, заиграли волны. Играли, играли, а потом одни вправо пошли, а другие влево, и будто двери открылись в коре. Вышла на берег морская лошадь и сказала: «Не забыл ты меня, юноша, как я тебя не забывала. Тут, у моря, мы с тобой в первый раз встретились, тут и попрощаемся с тобой. Но кусок моего сердца останется с тобой: Исперт, мой сын, пусть всегда будет с тобою».

«Спасибо тебе, морская лошадь! Не бойся – Исперт не конь мой, а брат мне родной!» – сказал сын гзирая и поклонился низко морской лошади. И Исперт тут заржал, будто прощался с матерью. Вот дальше едут они. Скачут, скачут – и видит сын гзирая: во-он и земля его близко и родное село. Обрадовался сын гзирая и еще сильнее погнал коня. Заржал Исперт громко, как ветер, поскакал вперед и стал перед домом гзирая. Тут открылись двери, и сын гзирая с невестой вошли в свой дом. Куском хлеба человек сыт бывает, а радостью и счастьем не насытится.

Сколько бы ни смотрели мать и отец на своего сына, на невесту его, сколько бы ни говорили они друг с другом, – все им мало! И так день прошел, и два, а на третий день свадьбу сыграли. И была та свадьба семь дней и семь ночей. Пусть и в вашем доме, дорогие слушатели, будет радость такая! 
Аватар enr091 Наталия Ришко / enr091
Журналист/Sovetok

24.11.2021 enr091 0
Добавить комментарий:



ТОП пользователей



svestelka753rozcornevaanyutkataratuhinanatapawlinovamgaribaldovatsraionovarouslanabelayaalyakamolovavitekmishanadkok